Показать язык
Подмигнуть
Летающий Монстр нет на сайте
 
fullerov
Пол: мужской
Возраст: 28
Город: Бишкек
Страна: Кыргызстан


На данный блог подписано 8 пользователей (+)
НАВЕРХ

МАНИФЕСТ ПРОТИВ ТРУДА

Участвует в группах: Научный подход , Пастафарианцы

Группа «Кризис»

1. Господство мертвого труда

Труп правит обществом – труп мертвого труда. Все силы мира соединились для защиты его господства – папа римский и Всемирный банк, Тони Блэр и Йорг Хайдер, профсоюзы и предприниматели, немецкие экологи и французские социалисты. Все они знают только один лозунг: «Работай, работай и работай!»

 Тот, кто еще не разучился думать, легко поймет всю беспочвенность такой позиции. Ведь общество, которым правит труд, переживает не мимолетный кризис, а дошло до своего абсолютного предела. Вследствие микроэлектронной революции производство общественных богатств все больше отрывалось от применения рабочей силы людей, причем в таких масштабах, какие еще всего несколько десятилетий назад могла представить себе только научная фантастика. Никто не может всерьез утверждать, что этот процесс можно снова остановить или тем более повернуть вспять. Продажа товара «рабочая сила» будет в XXI веке столь же выгодным делом, как в ХХ веке – продажа почтовых карет. Но тот, кто в этом обществе не может продать свою рабочую силу, считается «лишним» и выбрасывается в социальную мусорную кучу.

Кто не работает – тот не ест! Этот циничный принцип все еще остается в силе, сегодня более чем когда-либо, именно потому, что он безнадежно устарел. Абсурд: общество никогда еще не было в такой мере обществом труда, как сейчас, когда труд становится излишним. Как раз в момент своей смерти труд выступает как тоталитарная сила, которая не терпит иного бога, кроме самого себя. Он определяет мысли и действия людей, глубоко въевшись в поры повседневности и психологию. Годится любой предлог, чтобы искусственно продлить жизнь идола труда. Паранойя криков о «занятости» оправдывает форсированное разрушение основ природы – разрушение, о котором уже давно известно. Последние преграды на пути к тотальной коммерциализации всех общественных отношений должны быть безоговорочно отброшены, как только предоставляется возможность создать пару убогих «рабочих мест». А ходячая фраза «лучше иметь хоть какую-нибудь работу, чем вообще никакой» стала всеобщим символом исповедания веры, и каждый обязан повторять его.

«Каждый должен иметь возможность жить своим трудом – таков провозглашаемый принцип. Соответственно, возможность жить определяется трудом, и нет такого права, где не соблюдалось бы это условие»

Иоганн Готтлиб Фихте.

«Основы естественного права согласно принципам науки» (1797)

Чем очевиднее, что общество труда приближается к своему неминуемому концу, тем сильнее этот конец вытесняется из общественного сознания. Методы такого вытеснения могут быть различными, но все они имеют одно общее: всемирная реальность превращения труда в иррациональную самоцель, которая саму себя делает излишней, с упрямством безумия истолковывается как личная или коллективная непригодность тех или иных лиц, предприятий или мест их размещения. Объективные пределы труда должны выглядеть как субъективная проблема тех, кто выпал из обоймы.

Если для одних безработица – это результат чрезмерных притязаний, недостаточной конкурентоспособности и гибкости, то другие обвиняют «своих» менеджеров и политиков в бездарности, коррупции, жадности или предательстве. И наконец, все согласны с бывшим президентом ФРГ Романом Херцогом: страна должна испытать так называемый «толчок», как будто бы речь идет о плохой психологической подготовке какой-нибудь футбольной команды или политической секты. Все должны «каким-то образом» сильно потянуть за ремень, даже если он давно уже истрепался; все должны «как-нибудь» крепко взяться за дело, даже если уже не за что браться (или взяться можно только за что-нибудь совсем уж безумное). Подтекст этого безрадостного воззвания вполне недвусмыслен: кто все-таки не найдет милости у идола труда – тот сам виноват, и его можно с чистой совестью списать или выбросить вон.

Такой же закон человеческих жертв действует и во всемирном масштабе. Одна страна за другой перемалывается безжалостными колесами экономического тоталитаризма и доказывает тем самым лишь одно: так называемые законы рынка устарели. Того, кто не «приспособился» – безусловно и невзирая на цену – к слепому бегу тотальной конкуренции, карает логика рентабельности. Те, на кого возлагаются надежды сегодня, завтра становятся экономическими отбросами. Но это не побуждает правящих экономических психопатов хоть на миг поколебаться в своем извращенном истолковании мира. Три четверти населения мира уже в той или иной степени объявлены социальным мусором. Привлекательные «места для размещения производства» рушатся одно за другим. После переживающих катастрофу «развивающихся стран» Юга и государственно-капиталистического филиала всемирного общества труда на Востоке в урагане краха исчезли и примерные ученики рыночной экономики из Юго-Восточной Азии. И в Европе давно уже ширится социальная паника. Но рыцари печального образа в политике и менеджменте лишь ожесточеннее продолжают свой крестовый поход во имя идола труда.

2. Неолиберальное общество апартеида

Общество, зацикленное на иррациональной абстракции труда, неизбежно порождает тенденцию к социальному апартеиду, когда успешная продажа товара «рабочая сила» из правила становится исключением. Все фракции лагеря труда, который охватывает все партии, давно втайне согласились с этой логикой и всеми силами помогают ей. Они уже не спорят с тем, можноли выбрасывать на обочину все большую часть населения, лишая ее какого бы то ни было участия в обществе. Спор идет лишь о том, какможно навязать такую селекцию.

Неолиберальная фракция доверчиво уступает грязную социал-дарвинистскую работу «невидимой руке» рынка. Для этого демонтируются все сети социального государства, чтобы как можно более бесшумно превратить в маргиналов всех тех, кто уже не может выдержать конкуренции. Человеком признается лишь тот, кто принадлежит к братству ухмыляющихся победителей в глобализации. Все ресурсы планеты естественным образом узурпируются для нужд капиталистической машины, ставшей самоцелью. Если их нельзя мобилизовать с прибылью, то их нужно просто бросить, даже если это обречет на голод целые огромные группы населения.

Ответственность за груз «человеческих отходов» возлагается на полицию, религиозные секты «спасителей», мафию и кухни для бедных. В США и многих государствах Центральной Европы в тюрьмах сидят сегодня больше людей, чем при среднестатистической военной диктатуре. А в Латинской Америке рыночные «эскадроны смерти» ежедневно убивают больше бездомных детей и иных бедняков, чем убивали оппозиционеров во времена самых жестоких политических репрессий. Тем, кто выброшен из общества, отводится только одна социальная функция – служить устрашающим примером. Их судьба должна подстегивать в борьбе за последние места всех тех, кто еще продолжает нестись в совершаемом трудовым обществом «паломничестве в Иерусалим», и поддерживать судорожное движение массы проигравших, чтобы им вообще не могло придти в голову взбунтоваться против бесстыдных требований.

Но даже ценою самоотречения большинство людей в дивном новом мире тоталитарной рыночной экономике может приобрести только место людей-теней в теневой экономике. Им надлежит покорно служить в качестве почти даровых работников и демократических рабов «обществу услуг» хорошо зарабатывающих победителей в процессе глобализации. Новые «работающие бедняки» должны чистить ботинки бизнесменам умирающего общества труда, продавать им отравленные гамбургеры или охранять их универмаги. Тот, кто сдаст свой мозг в гардероб, сможет при этом даже мечтать о карьере миллионера сервиса.

«Мошенник разрушал труд, но присваивал себе зарплату рабочего; теперь он принужден работать без зарплаты, но мечтать о благословении успеха и прибыли даже в тюремной камере… Он должен быть воспитан к порядочному труду как деянию свободной личности с помощью принудительного труда».

Вильгельм Генрих Риль

«Немецкий труд» (1861)

В англосаксонских странах этот мир ужасов для миллионов людей уже стал реальностью. Точно также обстоит дело в Третьем мире и в Восточной Европе. В «Евро» – ленде полны решимости наверстать существующее отставание. По крайней мере, специальные экономические журналы давно уже не делают тайны из того, каким они представляют себе идеальное будущее труда. Дети Третьего мира, которые чистят стекла машин на зачумленных перекрестках улиц, служат сияющим примером «предприимчивости», на который следует ориентироваться и безработным в огромной «пустыне услуг». «Идеал будущего – это индивид как предприниматель своей собственной рабочей силы и обеспечения своего существования», – заявляет «Комиссия по вопросам будущего Республик Бавария и Саксония». И продолжает: «Спрос в простых личных услугах тем выше, чем меньше стоят услуги и, следовательно, зарабатывают те, кто их оказывает». В мире, где люди еще уважают себя, такое высказывание должно было бы спровоцировать социальный взрыв. Но в мире прирученного рабочего скота общества труда оно может вызвать только беспомощный кивок.

3. Апартеид неосоциального государства

Антинеолиберальным фракциям общественного лагеря труда не слишком нравится такая перспектива, но именно они неколебимы в том, что человек без работы – не человек. Они ностальгически привязаны к послевоенной эре фордистского массового труда и не мыслят ни о чем ином, кроме оживления этих ушедших времен. Государство вновь должно сделать то, на что неспособен рынок. Мнимо-нормальное состояние общества труда должны стимулировать «программы обеспечения занятости», организуемая муниципалитетом принудительная работа для тех, кто получает социальную помощь, субсидии предпринимателям, делание долгов и другие политические меры. Этот лицемерно подогретый трудовой этатизм не имеет ни малейшего шанса, но остается идеологическим центром притяжения для широких слоев населения, которым угрожает обвал. И именно в силу своей безнадежности вытекающая из него практика никак не может носить освободительный характер.

Идеологическое превращение «труда, которого не хватает», в первое право гражданина неизбежно исключает всех не-граждан государства. Таким образом, логика социальной селекции не подвергается сомнению, а просто определяется иначе: индивидуальная борьба за существование должна быть смягчена с помощью этно-националистических критериев. «Отечественная лямка – для граждан собственной страны» – рвется из народной души, которая в извращенной любви к труду снова натыкается на идею «народного сообщества». Правый популизм не скрывает этого вывода. Его критика общества конкуренции ведет лишь к этническим чисткам в сокращающихся зонах капиталистического богатства.

Умеренный национализм социал-демократического или «зеленого» образца хочет, напротив, относиться к давно поселившимся в стране рабочим-иммигрантам как к своим гражданам и даже предоставить им официальное гражданство, если те будут расшаркиваться, хорошо себя вести, если сохраниться гарантия их безобидности. Однако это позволяет еще лучше обосновать усиленную отсортировку беженцев с Востока и с Юга со ссылками на популистские аргументы и проводить ее с тем меньшим шумом, разумеется, всегда под прикрытием потока слов о гуманности и цивилизованности. Охота за «нелегальными» людьми, которые пытаются хитростью пролезть на отечественные рабочие места, по возможности не должна оставить отвратительных пятен крови и пожаров на немецкой земле. Для этого существуют пограничная служба, полиция и буферные государства вокруг Шенгенской страны, и они улаживают все в духе права и закона, по возможности подальше от камер телевидения.

Государственная симуляция труда является насильственной и репрессивной даже дома. Она служит неколебимому желанию всеми доступными средствами поддерживать господство идола труда даже после его смерти. Этот бюрократический трудовой фанатизм не позволяет тем, кто выпал из общества, не имеет работы и шансов, а также всем тем, кто с полным основанием отказывается от труда, найти покой даже в последних, и без того уже сузившихся нишах демонтируемого социального государства. Социальные работники и посредники в нахождении работы извлекают их на свет ламп государственных допросов; их принуждают публично пресмыкаться перед троном властвующего трупа.

«Лучше иметь любую работу, чем не иметь никакой»

Билл Клинтон (1998)

«Никакая работа так не тяжела, как никакая»

Лозунг с выставки плакатов Федеральной координации инициатив безработных в Германии (1998)

Если в суде обычно сомнения толкуются в пользу обвиняемого, то здесь с доказательствами все обстоит наоборот. Если выпавшие из общества не хотят отныне питаться воздухом и жить за счет христианской любви к ближнему, им приходится соглашаться на любую, самую грязную и рабскую работу и прочие подобные абсурдные «меры по обеспечению занятости», чтобы продемонстрировать свою безусловную готовность работать. Имеет ли то, что они должны делать, хоть малейший смысл или является чистым абсурдом, совершенно неважно. Они должны пребывать в постоянном движении, чтобы никогда не забывать, по каким законам им следует существовать.

Прежде люди работали, чтобы заработать денег. Сегодня государство не останавливается ни перед какими расходами, чтобы заставить сотни тысяч людей симулировать исчезнувшую работу в «учебных мастерских» или «фирмах занятости» и быть наготове для нормальных «рабочих мест», которых они никогда не получат. Изобретаются все новые и все более глупые «меры» только для того, чтобы сохранить видимость того, что крутящийся вхолостую приводной ремень оставался в движении вечно. Чем бессмысленнее становится принуждение к труду, тем более жестоко приходится вдалбливать людям в голову, что даром не получишь и куска хлеба.

В этом отношении «новые лейбористы» и их подражатели во всем мире вполне совместимы с неолиберальной моделью социальной селекции. С помощью симуляции «занятости» и лжи о позитивном будущем общества труда создается моральное оправдание для еще более жестоких мер против безработных и уклоняющихся от работы. В то же самое время, государственное принуждение к труду, субсидии на оплату труда и так называемый «безвозмездный гражданский труд» все больше снижают стоимость рабочей силы. Так оказывается помощь разрастающемуся как опухоль сектору низкооплачиваемого и нищего труда.

Так называемая активная трудовая политика по образцу «новых лейбористов» не щадит даже хронических больных и матерей-одиночек с маленькими детьми. Получающий государственное пособие избавляется от бюрократической удавки только тогда, когда к большому пальцу на его ноге уже прикручена табличка с именем. Единственный смысл этой назойливости состоит в том, чтобы удержать как можно большее количество людей от каких бы то ни было требований к государству и продемонстрировать выпавшим из общества настолько отвратительные пыточные инструменты, что любая убогая работа по сравнению с ними покажется приятным делом.

Официально патерналистское государство все еще прибегает к плети только из любви и с намерением строже воспитывать своих, обвиненных в «нелюбви к труду» детей ради их будущего блага. Но фактически эти «педагогические» меры имеют только одну цель – избивать клиента с самого детства. Какой еще смысл может быть в том, чтобы насильно отправлять безработных на поля помогать собирать урожай? Там они должны вытеснить польских сезонных рабочих, которые соглашаются на нищенскую плату только потому, что благодаря обменному курсу у них дома эта сумма превращается в приличные деньги. Но эта мера мало чем помогает принудительным работникам и открывает им никакой «профессиональной перспективы». И для крестьян, выращивающих спаржу, эти недовольные квалифицированные работники и люди в высшим образованием, которыми их осчастливили, – сплошная неприятность. Но если после 12-часового рабочего дня на родной немецкой почве безумная идея с горя открыть сосисочную внезапно покажется не столь уж и плохой, то «помощь в обеспечении мобильности» оказала свое желаемое ново-британское воздействие.

«Гражданский труд должен вознаграждаться, а не оплачиваться… Но тот, кто занят гражданским трудом, теряет и позорное пятно безработного и получателя социальной помощи».

Ульрих Бек

«Душа демократии» (1997)

4. Обострение и опровержение религии труда

 

Новый трудовой фанатизм, с которым наше общество реагирует на смерть своего кумира, служит логическим продолжением и последней ступенью долгой истории. Со времен Реформации все движущие силы западной модернизации проповедовали святость труда. В первую очередь, в последние 150 лет все общественные теории и политические течения были почти обуяны идеей труда. Социалисты и консерваторы, демократы и фашисты боролись друг с другом не на жизнь, а на смерть, но, несмотря на смертельную вражду, всегда вместе приносили жертву идолу труда. «Лишь мы, работники всемирной, великой армии труда владеть землей имеем право, а паразиты – никогда», – говорилось в тексте интернационального рабочего гимна; «Труд делает свободным», – отзывалось жутким эхом на воротах Освенцима. Послевоенные плюралистические демократии тем более объявляли себя приверженцами вечной диктатуры труда. Даже конституция крайне католической Баварии поучает граждан вполне в духе лютеровской традиции: «Труд есть источник благосостояния народа и находится под особой защитой государства». В конце XX столетия всякие идеологические противоречия почти улетучились. Осталась лишь беспощадная общая догма о том, что труд есть естественное предназначение человека.

Сегодня эта догма опровергается самой реальностью общества труда. Жрецы религии труда всегда учили, что человек якобы по самой своей природе – «работающее животное». Он и человеком-то стал только, подчинив, как некогда Прометей, природную материю своей воле и преобразовав ее в изделия. Этот миф о покорителе мира и демиурге, имеющем свое призвание, всегда был издевательством над характером современного процесса труда, но в эпоху капиталистов-изобретателей типа Сименса и Эдисона и их квалифицированных рабочих он еще имел под собой какое-то основание. В настоящее же время этот жест стал чистым абсурдом.

Тот, кто сегодня задает вопросы о содержании, смысле и цели своей работы, – сумасшедший или помеха для самоценного функционирования общественной машины. Некогда гордый своим трудом «гомо фабер», который еще принимал всерьез на свой упрямый лад то, что он делал, теперь столь же старомоден, как механическая пишущая машинка. Мельница должна любой ценой вертеться – и точка. За открытия разума ныне отвечают отделы по рекламе и целая армия аниматоров и заводских психологов, имиджмейкеров и торговцев наркотиками. Там, где болтовня о мотивах и творчестве еще продолжается, ничто из этого уже не гарантировано, разве что как самообман. Вот почему такие качества, как самовнушение, самопредставление и симуляция компетентности относятся сегодня к важнейшим добродетелям менеджеров и квалифицированных работников, звезд СМИ и бухгалтеров, учителей и охранников автостоянок.

Само утверждение, что труд является вечной необходимостью и дан человеку от природы, основательно дискредитировано кризисом общества труда. Столетиями провозглашалось, что идола труда следует почитать уже хотя бы потому, что потребности людей не могут удовлетвориться сами по себе, без усилий и пота человека. И цель всего спектакля труда – якобы удовлетворение человеческих потребностей. Если бы это было так, критиковать труд имело бы не больше смысла, чем выступать с критикой силы тяжести. Но как может оказаться в кризисе или даже исчезнуть настоящий «закон природы»? Представители общественного лагеря труда – от помешавшейся на результативности неолиберальной пожирательницы икры до профсоюзного обладателя пивного брюха – настаивая на якобы естественности труда, лишаются аргументов. Как иначе они объяснят тот факт, что три четверти человечества сегодня погрязли в нужде и нищете, потому что системе общества труда их труд вовсе не нужен?

«Труд, даже самый низкий и служащий Маммоне, всегда связан с природой. Уже само желание заняться трудом все больше и больше ведет к истине и к законам и правилам природы, которые являются истиной».

Томас Карлейль

«Трудиться и не отчаиваться» (1843)

На тех, кто выпал из общества, лежит уже не груз ветхозаветного проклятия «В поту лица своего будешь ты есть хлеб свой», а новый, куда более неумолимый приговор проклятия: «Ты не должен есть, потому что твой пот не нужен и его нельзя продать». И это должно быть законом природы? Это ни что иное, как иррациональный общественный принцип, кажущийся естественным законом, поскольку на протяжении столетий он разрушал все иные формы социальных отношений или подчинял их и превращал себя в абсолют. Это «естественный закон» общества, которое считает себя очень «рациональным», но в действительности следует лишь собственной логике своего идола труда и готово принести в жертву его «необходимости» последние остатки человечности.

5. Труд – это общественный принцип принуждения

 

Труд отнюдь не идентичен тому, что люди преобразуют природу и в процессе этой деятельности вступают в отношения друг с другом. Пока люди существуют, они будут строить дома, растить детей, писать книги, спорить, разбивать сады, сочинять музыку и так далее. Это банально и естественно. Но отнюдь не естественно то, что абстрактная человеческая деятельность, чистая «затрата рабочей силы», невзирая на ее содержание и совершенно независимо от потребностей и воли участников, объявляется абстрактным принципом, управляющим общественными отношениями.

В древних аграрных обществах существовали все мыслимые формы господства и личной зависимости, но не было диктатуры абстрактного труда. Действия по преобразованию природы и в рамках общественных связей отнюдь не были основаны на самоопределении, но не были подчинены и абстрактной «затрате рабочей силы», а укладывались в русло сложного комплекса религиозных предписаний, социальных и культурных традиций с разносторонними обязательствами. Для любого действия было свое особое время и место, никакой абстрактно-всеобщей формы деятельности не существовало.

Только современная система товарного производства с ее самоцелью беспрерывного превращения человеческой энергии в деньги породила особую, «оторванную» от всех остальных связей, абстрагированную от любого содержания сферу так называемого труда. Это сфера несамостоятельной, безусловной, не соотносящейся ни с чем, роботоподобной деятельности, вырванной из общего социального контекста и подчиняющейся абстрактной «экономической» рациональности по ту сторону реальных потребностей. В этой, оторванной от жизни сфере время перестает быть живым и прожитым временем, оно становится просто сырьем, которое должно быть оптимальным образом использовано – «Время – деньги». Каждая секунда рассчитана, любой поход в туалет – неприятность, любой разговор – преступление против производства, ставшего самоцелью. Там, где идет работа, можно расходовать толькоабстрактную энергию. Жизнь идет где-то в другом месте – или вообще не идет, поскольку временной отрезок труда вторгается во все и управляет всем. Уже детей дрессируют на время, чтобы потом они стали «результативными». Отпуск служит только восстановлению «рабочей силы». И даже во время еды, праздников, любви в подсознании тикает секундомер.

В сфере труда значение имеет не то, чтоделается, а то, чтодействие как таковое совершается, ведь труд – это самоцель лишь в той мере, в какой он является носителем возрастания ценности денежного капитала, бесконечного умножения денег ради денег. Труд – это форма деятельности этой абсурдной самоцели. Вот почему, а вовсе не по каким-то разумным причинам все продукты производятся как товары. Ведь только в этой форме они представляют абстракцию денег, содержание которой – абстракция труда. В этом и состоит ставший самостоятельным механизм общественного колеса, к которому приковано современное человечество.

И именно поэтому содержание производства также безразлично, как использование произведенных вещей, как последствия этого для общества и природы. Строятся дома или изготовляются пехотные мины, печатаются книги или выращиваются генетически измененные помидоры, заболевают от этого люди, отравляется воздух или «всего лишь» улучшается вкус – все это неважно, пока любым способом товар можно превратить в деньги, а деньги – в новый труд. То, что товар требует конкретного применения, быть может, пагубного, совершенно не интересно с точки зрения экономической рациональности: ведь для нее продукт есть лишь носитель прежнего, «мертвого труда».

Накопление «мертвого труда» в качестве капитала, выраженного в форме денег, – это единственный «смысл», известный современной системе товарного производства. «Мертвый труд»? Что за метафизическое безумие? Да, но метафизика, ставшая осязаемой реальностью, безумие, обросшее плотью, которое держит наше общество железной хваткой. В бесконечной череде покупок и продаж люди выступают не как сознательные общественные существа; они, как социальные автоматы, всего лишь выполняют стоящую перед ними самоцель.

«Рабочий только вне труда чувствует себя самим собой, а в процессе труда он чувствует себя оторванным от самого себя. Он дома, только когда не работает, а когда он работает – он не у себя дома. Его труд поэтому не доброволен, а вынужден, это принудительный труд. Он не служит удовлетворению потребности, а есть лишь средство, чтобы удовлетворять потребности, лежащие вне его. Его отчужденность ясно проявляется в том, что когда отсутствует физическое или иное принуждение, от труда бегут, как от чумы»

Карл Маркс

«Экономическо-философские рукописи» (1844)

6. Труд и капитал – две стороны одной медали

Политическая левая всегда особенно ревностно почитала труд. Она не только возвела его в сущность человека, но и мистифицировала его как мнимую антитезу капиталу. Они считали скандальным не сам труд, а его эксплуатацию капиталом. Вот почему программа всех рабочих партий провозглашала только «освобождение труда», но не освобождение оттруда. Социальное противоречие между трудом и капиталом – это всего лишь противоречие между различными (хотя обладающими различной силой) интересами внутрикапиталистической самоцели. Классовая борьба была формой выражения этих противоположных интересов на общей социальной почве системы товарного производства. Она была частью внутренней динамики движения накопления капитала. Велась ли борьба за зарплату, за права, за условия труда или за рабочие места, – она всегда исходила из слепой посылки господствующего колеса со всеми его иррациональными принципами.

С точки зрения труда качественное содержание производства так же неважно, как и с точки зрения капитала. Интересует только возможность оптимальной продажи рабочей силы. Речь не идет о совместном определении смысла и цели собственного действия. Если когда-то и была надежда, что такое самоопределение в вопросах производства может быть осуществлено в формах системы товарного производства, то «рабочие силы» давно уже стряхнули с себя эту иллюзию. Речь идет только о «рабочих местах», о «занятости»: уже сами термины служат доказательством того, что весь спектакль носит характер самоцели, а его участники не отвечают за свои действия.

Что, зачем и с какими последствиями производится – это продавцу товара «рабочая сила», в конечном счете, так же безразлично, как и его покупателю. Рабочие АЭС или химических фабрик громче всего протестуют, когда их тикающие бомбы замедленного действия должны быть обезврежены. А «занятые» на «Фольксвагене», «Форде» или «Тойоте» – самые фанатичные поборники самоубийственной автомобильной программы. Но не потому, что они вынуждены продавать себя, чтобы вообще получить возможность жить, а потому что они и в самом деле отождествляют себя с этим тупым существованием. Социологи, профсоюзные деятели, попы и другие профессиональные теологи «социального вопроса» считают это доказательством морально-этической силы труда. Труд создает личность, говорят они. Совершенно верно. Он создает личность зомби товарного производства, уже не могущего представить себе жизнь вне этого обожаемого колеса, к которому сам же ежедневно прилаживается.

«На стороне труда все больше оказывается совесть: тяга к радости уже именуется «потребностью в отдыхе» и начинает стыдиться сама себя. «Это нужно для здоровья», – так говорят люди, когда их застигнут на загородном пикнике. Скоро может дойти до того, что тяге к vita contemplativa (то есть к прогулке наедине с мыслями или вместе с друзьями) нельзя будет предаваться без презрения к самому себе и угрызений совести»

Фридрих Ницше

«Досуг и праздность» (1882)

Но как рабочий класс никогда не был антагонистической противоположностью капиталу и субъектом человеческого освобождения, так и, наоборот, капиталисты и менеджеры никогда не управляли обществом в соответствии со злой субъективной эксплуататорской волей. Ни один господствующий класс в истории не вел такую несвободную и жалкую жизнь, как суетливые менеджеры «Майкрософта», «Даймлера – Крайслера» или «Сони». Любой средневековый помещик глубоко презирал бы этих людей. В то время как тот мог предаваться праздности и более или менее вакхически прожигать свое богатство, то элиты общества труда не смеют позволить себе ни малейшей остановки. Вне колеса они не знают, что делать, разве что снова впасть в детство; досуг, удовольствие от познания и чувственное наслаждение для них столь же чужды, как и для их человеческого материала. Они сами – всего лишь рабы идола труда, простые функциональные элиты иррациональной общественной самоцели.

Властвующий идол умеет навязать свою безликую волю через «безмолвное принуждение» конкуренции, перед которым должны склониться даже могущественные, именно потому, что они управляют сотнями фабрик и спекулируют миллиардными суммами по всему Земному шару. Если они этого не сделают, то будут так же безжалостно выброшены на обочину, как излишняя «рабочая сила». Но именно несамостоятельность функционеров капитала, а не их субъективная эксплуататорская воля делает их столь безмерно опасными. Они менее чем кто-либо смеют задаваться вопросом о смысле и последствиях их безостановочной деятельности. Они уже не могут позволить себе проявить чувства и осмотрительность. Вот почему, превращая мир в пустыню, обезображивая города и превращая людей в нищих посреди богатств, они называют это реализмом.

7. Труд – это патриархальное господство

 

Хотя логика труда и его преобразования в денежную материю и побуждает к этому, не все области жизни общества и необходимые формы жизнедеятельности могут быть втиснуты в эту сферу абстрактного времени. Вот почему вместе с «выделившейся» сферой труда возникла – в известной мере, как ее оборотная сторона – область частного быта, семьи и интимности.

В этой сфере, называемой «женской», остались многие, вновь и вновь совершаемые действия повседневной жизни, которые нельзя превратить в деньги, разве что в исключительных случаях: от уборки и готовки до воспитания детей, ухода за стариками и «любовной работы» идеальной домохозяйки, наливающей своему измученному мужу выпить и «питающей» его эмоции. Поэтому идеологи буржуазной семьи ложно объявляют сферу частной жизни как оборотную сторону труда очагом «жизни в собственном смысле слова» – хотя в действительности чаще всего скорее частный ад. Речь идет как раз не об области лучшей и действительной жизни, а о такой же отупляющей и урезанной форме существования, только с иным знаком. Сама эта сфера – продукт труда, хотя и отделенный от него, но существующий только в связи с ним. Без отделенного социального пространства «женских» форм деятельности общество труда никогда не смогло бы существовать. Это пространство – молчаливая предпосылка и одновременно специфический результат общества труда.

Сказанное относится и к половым стереотипам, которые стали всеобщими в ходе развития системы товарного производства. Не случайно образ женщины, которой движут природа и инстинкты, иррациональное начало и эмоции, утвердился как массовый предрассудок только вместе с образом работающего мужчины – создателя культуры, разумного и владеющего собой. И не случайно становление ориентации белого мужчины на требования труда и государственного управления людьми происходило одновременно с вековой яростной «охотой на ведьм». Начавшееся одновременно с этим естественнонаучное освоение мира уже с самого начала своего было заражено самоцелью общества труда и предписанными им половыми ролями. Таким образом белый мужчина вытравливал из себя все чувства и эмоциональные потребности, которые в царстве труда считались лишь помехой. Это позволяло ему беспрепятственно выполнять свои функции.

«Человечество должно было сотворить с собой нечто ужасное, прежде чем была создана самость, идентичный, целенаправленный, мужской характер человека, и кое-что из этого все еще повторяется в детстве каждого»

Макс Хоркхаймер, Теодор В.Адорно

«Диалектика Просвещения»

В ХХ столетии, особенно в послевоенных фордистских демократиях женщины стали все больше вовлекаться в систему труда. Но результатом стало лишь шизофреническое сознание женщины. Ведь, с одной стороны, вторжение женщины в сферу труда не может принести ей освобождения, но вызывает лишь то же подчинение идолу труда, что и у мужчин. С другой стороны, структура «раскола» сохраняется в нетронутом виде, а значит сохраняется и сфера «женской» деятельности вне официального труда. Таким образом, на женщин легла двойная нагрузка, они оказались во власти одновременно различных, полностью противоречащих друг другу социальных императивов. Внутри сферы труда они до сих пор остаются на преимущественно хуже оплачиваемых и подчиненных позициях.

И здесь ничего не может изменить происходящая в рамках системы борьба за введение квот для женщин и предоставление им шансов на карьеру. Убогое буржуазное представление о «сочетании профессии и семьи» совершенно не затрагивает разделение между сферами системы товарного производства и, значит, общественную структуру «откола». Для большинства женщин эта перспектива нежизнеспособна, для «хорошо зарабатывающего» меньшинства она становится подлой привилегированной позицией в социальном апартеиде, а домашнее хозяйство и уход за детьми они могут передать хуже оплачиваемым работникам («естественно», женщинам).

В обществе в целом освященная буржуазией сфера так называемой частной жизни и семьи все более выхолащивается и деградирует, поскольку общество труда узурпирует всего человека в целом, требует его самопожертвования, мобильности и приспособления во времени. Патриархат не упраздняется, в условиях непризнанного кризиса общества труда он только становится более диким. По мере краха системы товарного производства на женщин ложится ответственность за выживание на всех уровнях, в то время как «мужской» мир симулирует продление категорий общества труда.

8. Труд – это деятельность несамостоятельных людей

 

Тождество труда и несамостоятельности доказывается не только фактами, но и на уровне понятий. Еще несколько лет назад люди прекрасно сознавали связь между трудом и социальным принуждением. В большинстве европейских языков термин «труд» первоначально относился только к деятельности несамостоятельных людей, зависимых, крепостных или рабов. В германских языках это слово означало тяжелую работу осиротевших и обращенных в крепостную зависимость детей...

Далее/Источник 

28 марта 2017 00:05

Комментарии


Авторизуйтесь, чтобы оставлять свои комментарии
Если у вас нет аккаунта на Намбе, тозаведите же его скорее!